Мехсети Гянджеви (XII в.) - одна из самых ярких и, безусловно, самых противоречивых фигур азербайджанской и персидской литературы. Первая великая поэтесса Востока, воспевавшая земную любовь, свободу и просвещение. Ее образ является не просто историческим артефактом, а важнейшим элементом национально-культурного канона и символом гуманизма. Она является символом просвещения женщин и предтечей идей женской эмансипации.
Именно поэтому короткометражный фильм Məhsəti ("Мехсети"), снятый режиссером Суад Гараевой, дочерью бывшего министра культуры, вызвал не только споры об эстетике, но и острый политический конфликт, который привел к отказу в прокатном удостоверении. Фильм, изображающий героиню через призму современного клубного быта, алкоголя и эротических сцен, по мнению критиков, предает национальную ответственность. Спор здесь не об искусстве, а о цене, которую мы платим за подрыв собственных символов в условиях продолжающейся культурной войны.
Слухи о "распущенности" Мехсети не новость. Они циркулировали столетиями, часто как реакция патриархального общества на ее творческую смелость и нетрадиционный для женщины той эпохи образ жизни. Однако национальная историография всегда стремилась отделить гений поэтессы от этих сомнительных сплетен, утверждая ее как символ просвещения, а не моральной вседозволенности.
Художественный совет, отказавший фильму в лицензии, четко обозначил свою позицию: фильм искажает канонический образ. Режиссер Суад Гараева, вместо того чтобы углубиться в философский гуманизм рубаи и показать, какими смелыми и бросавшими вызов общественным устоям были азербайджанские женщины того времени, решила использовать слухи как основу, представив Мехсети в эстетике, которая для многих является символом западного декаданса.
Иными словами, фильм не открывает новую Мехсети, а лишь узаконивает самые негативные исторические сплетни о ней. Это подмена исторической фигуры современным, легкомысленным стереотипом, что является прямым ударом по ее статусу как национального достояния.
Для понимания долгосрочных последствий такого подхода полезно провести параллель с поэтессой с острова Лесбос, Сапфо (VII век до н.э). Подобно Мехсети, Сапфо была величайшим лирическим гением своей эпохи. Суть проблемы в том, что слухи и интерпретации ее личной жизни (которые не могут быть подтверждены на 100%) зашли так далеко, что ее имя дало название понятию "сапфическая любовь" (романтические или сексуальные отношения между женщинами, не обязательно являющимися лесбиянками), а название ее родины, остров Лесбос, стало источником термина "лесбиянка", обозначающего сексуальную ориентацию. В итоге, имя величайшего поэта, которого Платон назвал "Десятой Музой", в массовом сознании на века оказалось заслонено одним скандальным аспектом ее предполагаемой жизни. Ее наследие было лингвистически маргинализировано.
Это историческое предупреждение: если сегодня азербайджанское кино самостоятельно утверждает "распущенность" Мехсети, завтра этот образ станет аргументом и амуницией в руках наших культурных оппонентов. Они с радостью укажут, что даже "официальный" азербайджанский кинематограф признает, что один из его главных символов XII века был фигурой сомнительной морали.
Мехсети не одинока в такой интерпретации. Другие известные мусульманские деятели, чья лирика изобилует образами вина и любви, также подвергались критике за "разгульный образ жизни". Наиболее яркими примерами являются персидские поэты Хафиз Ширази и Омар Хайям.
Именно здесь лежит ключ к пониманию: эти образы в персидской и азербайджанской поэзии - вино (Божественная Любовь), опьянение (духовный экстаз), возлюбленная (сам Бог), кабак (место, где ищется Истина) - часто являются суфийскими метафорами. Они служили для выражения глубочайших философских и мистических идей, а не призыва к распущенности.
Возвращаясь к нашей героине, хочу процитировать ее:
"Послушай, сын хатиба, суть в ином,
Красавицей утешься и вином,
А Богу безразличен в высшей мере
И грех твой, и раскаяние в нем".
Теперь сами, без моей помощи, попробуйте растолковать, что же все-таки хотела она сказать?
Заключение
Спор о фильме Məhsəti высвечивает опасный разрыв между так называемой креативной элитой, получившей образование по западным стандартам, и национальной, консервативной общественностью. Режиссер, по-видимому, отстаивает тезис о приоритете художественной свободы над культурной традицией. Однако эта свобода, когда она касается канонических фигур, должна уравновешиваться национальной ответственностью. В условиях продолжающейся борьбы за исторические и культурные корни такое искусство становится не мостом, а оружием, направленным против собственных национальных символов. Это не диалог, а культурная провокация, которая ставит под удар наследие, требующее бережного и уважительного отношения.
Шум вокруг Məhsəti - это, по сути, спор не о том, что кто-то ханжа и не видит прекрасного или закрыт ко всему новому, а о том, кому принадлежит наша история. Если великие фигуры нашей истории будут определяться не их гением и вкладом в мировую культуру, а художественной интерпретацией, подтверждающей самые низменные исторические слухи, мы рискуем нанести непоправимый ущерб нашему культурному имиджу.
Художник должен быть смелым, но не должен быть наивным в вопросах геополитики и культурной самозащиты. Фильм, который может быть использован для пропаганды против национального достояния - это роскошь, которую Азербайджан, в условиях культурной конкуренции, позволить себе не может.
Фархад Гашимов
