12 марта - дата, связанная с человеком редкого для своего времени дарования: политик, патриот, просветитель, ученый. Гамид бек Шахтахтинский - из тех деятелей начала XX века, чья биография соединяет несколько эпох: от Российской империи через яркий период АДР к драматическим десятилетиям советского времени, пишет газета "Каспий".
Гамид бек Шахтахтинский родился 12 марта 1880 года в селе Шахтахты в семье военного. Это был край, где традиции и новая культура образования только начинали переплетаться. Путь Шахтахтинского в образование начинался, как и у многих его современников, с религиозной школы в Нахчыване. Далее - Нахчыванское городское училище, а затем Иреванская педагогическая семинария. Он принадлежал к поколению просветителей, для которых язык и образование были не просто профессией, а способом формирования будущего народа. Но жажда знаний вела его дальше.
Он поступил в Новороссийский университет, где изучал право. Там же, вдали от родины, включился в жизнь азербайджанской студенческой общины, став членом организации соотечественников. Это была школа не только науки, но и общественной мысли. Вернувшись на Кавказ, Шахтахтинский некоторое время жил в Гяндже. В 1914 году его назначили главным инспектором губернских школ Елизаветпольской губернии. Он оказался в центре реформирования образования, стараясь расширить сеть школ и улучшить подготовку учителей.
Когда в мае 1918-го возникла Азербайджанская Демократическая Республика, Шахтахтинский оказался в рядах тех, кто участвовал в строительстве нового государства. Он был избран депутатом парламента и занимал пост замминистра образования и по делам религий. Позже стал министром. Его деятельность была далека от кабинетной. Он лично курировал учительские курсы, организованные в Шеки, Загатале и Шуше, стараясь дать стране самое необходимое - профессиональных педагогов. Одним из самых значимых эпизодов его жизни стала история создания Бакинского государственного университета. Это - фундаментальный шаг для интеллектуальной истории страны: университет превратился в центр научной и культурной жизни Баку.
После падения республики
После установления советской власти судьба многих деятелей АДР сложилась трагически. Шахтахтинский избежал немедленной расправы и продолжал работать в науке и образовании. Однако в начале 1920-х годов произошел эпизод, который ярко характеризует эпоху и героя нашего повествования.
В зале заседаний правительства АзССР находились люди с разным прошлым, но их судьбы теперь тесно сплелись: революция, республика, советская власть - все это казалось зыбкой, едва оформившейся тканью времени. Председатель Совета народных депутатов Нариман Нариманов, стоявший между народом и новой властью, молча следил за ходом заседания. Слово взял московский комиссар - важный, с грубым голосом, несомый волной имперской самоуверенности. Он говорил о "миссии", "просвещении", "туземцах", которым, мол, еще только предстоит научиться быть частью великого народа. Слова сыпались как чугунные гайки на мраморный стол: громко, тяжело, бестактно.
И тут поднялся Гамид бек Шахтахтинский. Высокий, статный, сдержанный, потомок прославленного рода. Он был из тех, чья значимость и интеллект определялись по тишине, воцарявшейся, когда он начинал говорить. В прошлом - министр просвещения АДР, в настоящем - проректор Бакинского университета. Но прежде всего - сын земли, по которой только что прошелся чужой сапог высокомерия.
С легкой, почти вежливой улыбкой он заговорил - по-азербайджански. Звучно, с достоинством. Комиссар нахмурился:
- Я не понимаю азербайджанского!
Шахтахтинский невозмутимо перешел на фарси - он прозвучал мягко, как древняя поэзия.
Комиссар смотрел с недоумением. Затем - немецкий: остро, точно, как лезвие. Французский прозвучал музыкой Шарля Гуно. Английский - твердо, внятно, с академической точностью. Комиссар все сильнее мял пальцами край папки, не понимая ни слова. Зал замер. И тогда Гамид бек, чуть подавшись вперед, тихо, но отчетливо произнес на чистейшем русском языке, с едва заметным одесским акцентом:
- Я только что обратился к вам, как представитель "туземного" народа, на пяти языках. И вы не поняли ни одного. Скажите, каких необразованных туземцев вы собрались здесь учить?
В воздухе повисла тишина. Не как пауза - как приговор. Лицо комиссара налилось кровью. Где-то за спинами раздался короткий смешок - не громкий, но отчетливо слышный, и это окончательно разоружило московского "просветителя".
Нариманов, словно ничего не произошло, спокойно вернул разговор к повестке. Но этот момент уже отпечатался в памяти всех присутствующих как выжженное клеймо. Гамид бек Шахтахтинский в тот день восстановил честь нации - не крича, не угрожая, не требуя. Он сделал это, как подобает истинному просветителю - силой знания, с достоинством и уверенностью в своей культуре. И пусть архивы хранят сухие протоколы, а имена стираются в пыли эпох - эта сцена живет. Живет как символ: интеллект против надменности, культура против грубости, уважение против самодовольства.
Тень истории
В конце 1930-х, когда волна репрессий накрыла Азербайджан, Гамид бека, как и многих представителей местной интеллигенции, в том числе из рода Шахтахтинских, обвинили в "национализме" и "антисоветской деятельности". Его арестовали и этапировали на Соловки. В 1944 году он погиб в заключении - вдали от дома, книг, кафедры, от того зала, где когда-то прозвучала его речь на шести языках. Но даже там, в ледяной тишине северных лагерей, история не забыла этого. И сегодня, спустя сто лет, мы все еще слышим голос Гамида бека - четкий, спокойный, уверенный: "Кто же из нас туземец?"
